Произведение художественной литературы

«Борис Годунов» (драма)

«Бори́с Годуно́в», трагедия . Создана в 1824–1830 гг. В основе сюжета исторические события начального этапа , в частности правление и появление в Русском государстве самозванца .

История создания

Начало работы над первой редакцией трагедии «Борис Годунов», первоначально озаглавленной автором «Комедия о Царе Борисе и о Гришке Отрепьеве», – декабрь 1824 г., окончание – 7(19) ноября 1825 г. Она состояла из следующих сцен: «Кремлёвские палаты (1598 г. 20 февр.<аля>)», «Красная площадь», «Девичье Поле. Новодевичий монастырь», «Кремлёвские палаты», «Ночь. Келья в Чудовом монастыре (1603 года)», «Ограда монастырская», «Палаты Патриарха», «Царские палаты», «Корчма на литовской границе», «Москва. Дом Шуйского», «Царские палаты», «Краков. Дом Вишневецкого», «Замок воеводы Мнишка в Самборе. Уборная Марины», «Ряд освещённых комнат», «Ночь. Сад. Фонтан», «Граница литовская (1604, 16 октября)», «Царская Дума», «Площадь перед собором в Москве», «Равнина близ Новгорода-Северского (<1604 года,> 21 декабря)», «Севск», «Лес», «Москва. Царские палаты», «Ставка», «Лобное место», «Кремль. Дом Борисов. Стража у крыльца» (полный текст первой редакции: С. 259–331).

Попытка А. С. Пушкина напечатать эту редакцию трагедии, предпринятая в конце 1826 г. после ряда успешных публичных чтений в Москве (подробнее об этом: С. 171, 181, 183, 190), не достигла цели (подробнее об этом: С. 407–416 [комментарий Г. О. Винокура]).

Вторая редакция, созданная в 1829–1830 гг., зафиксирована единственным прижизненным её изданием (Борис Годунов, сочинение Александра Пушкина. СПб.: В типографии Департамента народного просвещения, 1831) [книга вышла в свет и поступила в продажу в Санкт-Петербурге 22–23(3–4) декабря 1830 и в Москве 28–29 декабря 1830 (9–10 января 1831) ( С. 276, 278)]. Основные особенности этого издания сводятся к следующему: трагедия здесь озаглавлена привычным нам образом, появилось посвящение , исключены сцены «Девичье Поле. Новодевичий монастырь», «Ограда монастырская», «Уборная Марины», поменялись местами сцены «Площадь перед собором в Москве» и «Равнина близ Новгорода-Северского» (подробнее об этом: // С. 144–145).

В какой-то мере на формирование текста второй редакции трагедии повлияли и , настоятельно советовавшие Пушкину исключить из печатного текста сцену «Ограда монастырская» ( С. 209–215).

Ряд замечаний по тексту трагедии сделал , видевший в Пушкине преемника Карамзина, а в «Борисе Годунове» – своего рода литературный аналог «Истории государства Российского» и по этой причине стремившийся «очистить» пушкинский текст от всего того, что ему казалось излишне вольным или «прозаическим». Устранять правку Жуковского из текста второй редакции «Бориса Годунова», как это сделал [«Что касается поправок в <…> подцензурных местах, то здесь вопрос решается проще всего. Основной текст трагедии здесь может быть получен только путём устранения всех поправок к первоначальному тексту, <…> кому бы эти поправки ни принадлежали – Жуковскому или Пушкину» (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7. 1935. С. 429)], нет оснований. Пушкин с этой правкой работал исключительно заинтересованно, часть вычеркнутого Жуковским текста восстановил, остальное принял, и текстолог не может быть уверен в том, что он это сделал под давлением «внешних» обстоятельств или расчётов цензурного характера, а не по творческим соображениям (о правке Жуковского см. также: С. 130–134; Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7. 2009. С. 586–588).

Существуют основания считать, что в 1830-х гг. Пушкин обдумывал второе издание «Бориса Годунова» с восстановлением некоторых сцен, в том числе сцены «Уборная Марины» (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7. 1935. С. 433). Вместе с тем данных, которые свидетельствовали бы о намерении Пушкина заняться сколько-нибудь глубокой переработкой текста этих или иных сцен, не имеется.

Замысел и сюжет

Замысел трагедии, в основе которого лежали впечатления от исторических хроник У. Шекспира (о его восприятии Пушкиным см.: Алексеев М. П. Пушкин // С. 162–200; С. 32–63), сформировался после или во время прочтения десятого и одиннадцатого томов «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, напечатанных в 1824 г. и посвящённых событиям времён царствований , Бориса Фёдоровича Годунова, и Лжедмитрия I. Другим важнейшим историческим источником пушкинской трагедии оказались «старые наши летописи», ср.: «Шексп.<иру> я подражал в его вольном и широком изображении характеров, в небрежном и простом составлении типов, Карамз.<ину> следовал я в светлом развитии происшедствий, в летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени» ( С. 140), а также агиографические тексты (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7. 2009. С. 607–608).

В основе сюжета трагедии следующие события: гибель , в убийстве которого обвиняли Бориса Годунова (что до сих пор не доказано); вступление последнего на престол (февраль 1598); бегство Григория (Отрепьева) из монастыря, отнесённое Пушкиным к 1603 г., первые известия о Самозванце, его появление в Кракове (1603 или 1604); его знакомство с Мнишеками и предложение руки (весна 1604); его поход на Москву (осень 1604 – первая половина 1605); сражение в урочище Узруй под Новгородом-Северским [21(31) декабря 1604]; битва при Добрыничах под Севском [21(31) января 1605]; смерть Бориса Годунова; предательство П. Ф. Басманова (из рода ); убийство царя Фёдора Борисовича и его матери царицы Марии Григорьевны (около 1552 – 1605) Годуновых.

К числу литературных источников трагедии, помимо Шекспира, относят трактат «Государь», трагедию «Дмитрий Самозванец» (1771), реже незавершённую историческую драму «Деметриус» (1804–1805) [подробнее см.: С. 444; Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7. 2009. С. 486–495); о европейском контексте «Бориса Годунова» см.: Алексеев М. П. Борис Годунов и Дмитрий Самозванец в западноевропейской драме // С. 362–401].

«Борис Годунов» мыслился Пушкиным как первая русская романтическая трагедия. В письмах к Вяземскому он писал: «Я предпринял такой литературный подвиг, за который ты меня расцалуешь: Романтическую Трагедию!» [от 13(25) июля 1825]; «Поздравляю тебя, моя радость, с романтической Трагедией, в ней же первая персона Борис Годунов! трагедия моя кончена, я перечёл её вслух, один, и бил в ладоши и кричал, ай да Пушкин, ай да сукин сын!» [около 7 ноября 1825, в ответ на письмо Вяземского от 18(30) октября 1825]. Поэтика трагедии подробно обсуждалась Пушкиным в набросках незавершённого предисловия к ней (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 11. Ленинград, 1949. С. 140–142).

Стих трагедии, белый 5-стопный ямб (см.:  // С. 23–24, 39, 48–54), на фоне традиционного в этом жанре александрийского стиха производил впечатление смелой новации, как и отдельные прозаические вставки; значительная часть читателей трагедии этой новации, впрочем, не оценила, как и некоторые другие формальные решения; в незавершённом наброске, печатающемся обычно под редакторским заглавием «<Письмо к издателю "Московского вестника">» (1828) Пушкин писал об этом так: «Почтенный александрийский стих переменил я на пятистопный белый, в некоторых сценах унизился даже до презренной прозы, не разделил своей трагедии на действия – думал уже, что публика скажет мне большое спасибо.

Отказавшись добровольно от выгод, мне представляемых системою искусства, оправданной опытами <…>, я старался заменить сей чувствительный недостаток верным изображением лиц, времени, развитием историч<еских> характеров и событий – словом, написал трагедию истинно романтическую.

Между тем, внимательнее рассматривая критические статьи, помещаемые в журналах, я начал подозревать, что я жестоко обманулся, думая, что в нашей [словесности обнаружилось стремление к романтическому преобразованию» (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 11. Ленинград, 1949. С. 67).

Композиция и центральный образ

Композиция пьесы обусловлена стремлением Пушкина соотнести друг с другом три темы: народа, царя, самозванца. Три первые и три последние сцены дают «трагедию народную», четвёртая от начала и четвёртая от конца – трагедию царскую, пятая от начала и пятая от конца «обрамляют собой круг действий Самозванца». Сцены, находящиеся «внутри этой тройной рамы», также «строго симметричны»: в центре здесь «польские» (Краков. Дом Вишневецкого», «Замок воеводы Мнишка в Самборе», «Ночь. Сад. Фонтан»), а до них с начала трагедии «десять сцен и десять же сцен от них до конца».

Народ, чуждый власти и нуждающийся в ней, лицемерный и вместе с тем не лишённый нравственного чувства, предстаёт как объект манипуляций со стороны различных элитных групп и одновременно как значимый фактор исторического процесса.

Столь же двусмысленно изображено духовенство и монашество: на одном полюсе здесь отец Пимен, летописец, воспринимающий исторический процесс как подлежащий высшему суду и по этой причине «внимающий» «добру и злу» «ранодушно», на другом – «бродяги в виде чернецов» Варлаам и Мисаил и «бедный инок» «черноризец» Григорий (Отрепьев), возмечтавший о московском престоле.

Особое место в этом ряду занимает фигура патриарха Иова. Изображённый нейтрально, он связывает тему Самозванца с темой религиозного отступничества, называя его еретиком. Вместе с тем Патриарх сложно соотнесён с Годуновым, если не отделён от него: «любимой беседой» царя оказываются «кудесники, гадатели, колдуньи», с которыми он «ворожит, что красная невеста», т. е. подобно Самозванцу погружается в «ересь», «предчувствуя небесный гром и горе». В соответствии с исторической правдой, пушкинский Патриарх является последовательным сторонником Годунова и стремится воздействовать на политическую ситуацию, рассказывает о своём чудесном прозрении близ мощей царевича Димитрия, подтверждая тем самым его смерть, и даже предлагает выставить его мощи на всеобщее обозрение, дабы обуздать воображение черни; двусмысленность данного эпизода заключается не только в том, что исторический Иов в последние годы жизни ослеп, но и в том, что достоверность его рассказа компрометирует сам пушкинский царь Борис, мучимый воспоминаниями об убитом по его приказу царевиче и угрызениями совести. Не только царю, но и Патриарху, и даже лицемерящему народу противопоставлен юродивый Николка, заявляющий, что «нельзя молиться за Царя-Ирода».

Образ Бориса Годунова исключительно сложен: это и разумный правитель, пекущийся о пользе подданных и по этой причине полагающий, что ему удалось заключить с обществом своего рода социальный договор, и мастер политической интриги, достигающий всех своих целей и в этот момент обнаруживающий, что каким-то непостижимым образом этот договор расторгнут, и мучающийся угрызениями совести и сознающий свою обречённость убийца; ср. попытку обозначить религиозно-философский контекст этого образа: «О, как велик сей царственный страдалец! Столько блага, столько пользы, столько счастия миру – и никто не понимал его... Над головой его гремит определение... Минувшая жизнь, будто на печальный звон колокола, вся совокупляется вокруг него! Умершее живёт!.. <…> Звон серебряного неба с его светлыми херувимами стремится по жилам...» ( С. 72).

Впервые «Борис Годунов» (с цензурными сокращениями) был представлен 17(29) сентября 1870 г. на сцене в исполнении актёров . В дальнейшем трагедия неоднократно .

В 1869 г.  написал на текст трагедии (либретто: Мусоргский М. П. Борис Годунов. Опера в четырёх действиях с прологом. Санкт-Петербург, 1874).

Беседа «Борис Годунов». Ведущие: кандидат исторических наук Ирина Устинова, научные редакторы издательства «Православная энциклопедия» Елена Романенко и Евгений Заболотный.

  • Произведения А. С. Пушкина